НА МОСКВЕ

 

Эпизод 1.

Случилось это осенью 1967 года. Тогда на одном вертолете Ка-25 из стоящих на палубе крейсера «Москва» под воздействием потока воздуха от пролетавшего на небольшой высоте другого вертолета согнулась лопасть верхнего несущего винта. По этому поводу главному конструктору Камову из министерства пришла сердитая шифровка: установить причины, принять срочные меры для предотвращения подобного безобразия в будущем. 

В то время, занимаясь в КБ Камова вопросами прочности, я находился в орбите деятельности заместителя главного конструктора Игоря Александровича Эрлиха.  Была суббота, особых провинностей за собой я не чувствовал, потому наслаждался бездельем, тем более, что мой паспорт находился в милиции на прописке, а без «бумажки», как известно, ты «букашка» в прекрасной стране, где человек предполагает, а бог располагает. Звонок в дверь, предо мной предстал посланник с завода: «Во дворе Вас ждет автомобиль под парами». Через несколько часов я, без всякого багажа и без паспорта, был доставлен на военном самолете в город Николаев.  

События развивались стремительным домкратом. Нужно было проверить физико-механические свойства дюраля АД-33, вырезанного из лонжерона поврежденной лопасти. Меня представили директору Черноморского судостроительного завода, Герою социалистического труда Анатолию Борисовичу Ганькевичу. Строитель «Москвы» связался по телефону со знакомым директором рядом расположенного завода.

«Дуй прямо к директору» — напутствовал Анатолий Борисович перед тем, как меня с куском металла, завернутым в газету «Крымская правда», погрузили в автомобиль. Опускаю подробности, как не пускали на завод автомобиль с человеком без паспорта. От директора, меня, разумеется, оберегла секретарша: «Совещание!».  

Минут через десять сидения в приемной появился Ганькевич, и с явным неудовольствием отметил мое присутствие.

«Так я и знал!» — процедил он сквозь зубы, и, не удостоив взгляда изумленную секретаршу, распахнул начальственную дверь. Через секунду, оттуда, как горох, посыпался народ.  Кто-то выхватил у меня из рук газетный сверток, все куда-то побежали. Оказалось – в цех. Вряд ли когда нибудь, раньше или позже, какой-нибудь фрезеровщик выпиливал профили и образцы под взыскательными взглядами двух директоров-героев труда и неопределенного числа начальников цехов и участков.

«Ну, думаю, теперь сладится», — сказал Ганькевич, без шума и пыли покидая производственную ассамблею. Действительно, все нужные образцы были моментально изготовлены, сотрудники лабораторий завода работали допоздна, пока не закончили исследования и оформление заключений. Все характеристики материала оказались в норме.

Утром следующего дня я был доставлен к штабу ВМФ. Поскольку  не было паспорта, не было и пропуска. Приказать охране пропустить человека без пропуска начальник штаба не мог.  Адмирал воспользовался другим правом – приказал подчиненным открыть не предназначенные для использования и потому не охраняемые парадные двери. Штаб размещался в бывшем дворце; царские врата со скрипом и пылью неохотно распахнулись, я вдруг оказался в толпе военных моряков. Кто-то из офицеров с  большими погонами взял у меня дюралевый профиль, с недоумением и даже с ужасом воскликнул: «И на этом летают наши летчики!?». Вертолеты на кораблях были в новинку, и лопасть вертолета, по сравнению с мощным самолетным крылом производила невыгодное впечатление.

После того, как высокие морские офицеры и мой непосредственный начальник И.А. Эрлих ознакомились с результатами исследований, возник естественный вопрос «Что делать?». 

«Не мог бы Ваш специалист осмотреть лопасти наших вертолетов на предмет отсутствия в них повреждений?»- обратился один из офицеров к Эрлиху.

— Юрий Эзекейлевич, Вы располагаете временем, чтобы помочь нашим друзьям? – эти слова заместитель главного конструктора произнес с церемонностью, которая сделала бы честь Галантному веку. 

Я располагал временем: два офицера вежливо, но твердо взяли меня под руки и препроводили на корабль, где вручили меня старшине первой статьи, который был вооружен фонарем и металлической линейкой. Так я оказался в темном вертолетном ангаре. Несколько часов под светом фонаря добросовестно прикладывал линейку к разным частям лопастей, не слишком убежденный в смысле такого занятия. Тем временем послышался нарастающий шум, все вокруг начало греметь и вибрировать.  Закончив приведение в контакт мерительного инструмента с поверхностью лопастей, мы со старшиной поднялись наверх.

Я вышел на палубу, а берега нет. В глазах у меня помутилось. Старшина куда-то пропал, вокруг ни одной знакомой физиономии, только море, и я без паспорта. Натуральным образом захотелось есть. Сильный и противный запах привел меня на корму.  В то время корабль «Москва» находился в стадии доработок и давал приют довольно большому числу рабочих. Для них на корме устроили временную, под тентом, столовую, вход в которую охранял матрос. Служивый пропускал в столовую по талончикам, которые накалывал на штык винтовки. Я признался, что у меня нет не только талончика, но и паспорта. Озадаченный страж порядка пропустил меня так. Я сел на длинную деревянную скамью за таким же длинным деревянным столом. Дежурный по столовой поставил передо мной миску щей, щедро удобренных кусками свиного сала, которое я не переносил в любом виде. Я отставил щи в надежде на нечто более съедобное, но получил взамен только миску гречневой каши, нашпигованной такими же кусками свинины.  Сала не было в компоте, которым пришлось ограничиться.  Корабль на всех парах рвался в морскую ширь, раздразненный аппетит требовал сатисфакции. Слабея душой и телом, я заблудился в корабельных дорогах и приготовился помереть от голода, когда наткнулся на одного из офицеров, приведших меня на корабль. Офицер извинился за то, что командир корабля, контр-адмирал Борис Ламм не согласовал со мной решение провести ракетные учения. Мне, разумеется, устроят каюту. Вскоре мой желудок самым положительным образом ответил на организацию питания «белой» кости. В офицерской столовой меня ждали латвийские шпроты, куриный суп с лапшой, мясные котлеты по-флотски, чай с лимоном.

К моей радости ракетные учения не задались, разгневанный адмирал учения свернул, я смог засветло вернуться на берег.

По результатам нашей с Эрлихом командировки в конструкцию лопасти пришлось внести изменения. Комлевую  часть лонжерона лопасти усилили, освоив производство эллиптической дюралюминиевой трубы переменного сечения. Лопасть стала дороже, но с тех пор с остаточных деформаций не имела. 

Добавить комментарий

WordPress SEO